Мертвые кости, живая душа - стр. 3
Все Альдо любили. Особенно девушки – ни одна не могла оторвать от него глаз, ни одна бы не отказалась, если бы Альдо пригласил ее на танцы. Он был завидный жених – конечно, не только красавицу-пленницу Ормо привез из дальних земель, но и добычи изрядно!.. Да и сам собой Альдо всем был хорош.
Дед говорил, что он родился весь белый – белая кожа, и глаза, и волосы, и оттого Святой Томо и нарек его так, “белый”, Альдо, и только потом, через год или два белые глаза мальчика стали фиалковыми, а волосы – черными, как у матери. Мойра этого не помнила – она была немного помладше, и не застала его белым, но дед уверенно говорил, что так все и было, а дед все знал про всех в деревне. И дед же и говорил, что Ормо никак не мог решить, к кому заслать сватов за женой для единственного сына: все девицы в Пречистом были хороши, да только за рекой, в Благочинье, были еще лучше и богаче, но Святой Бово, устроитель судеб, не давал никак разрешения оттуда взять для Альдо жену.
А теперь и поздно было.
И как Мойра могла не откликнуться, когда Альдо сам ей в окошко постучал, позвал ее и стал просить о помощи? Он был белым, как дед рассказывал, и почти прозрачным, и звал ее, умолял. Какие Святые, какая подмога? Мойра встала, оделась, как получилось, и побежала через лес на кладбище, потому что Альдо было там плохо, потому что Альдо ее позвал, и земля давила ему на грудь там, где лежат мертвые.
Ни секунды сомнения у Мойры ночью не было – а сейчас все это казалось просто странным кошмарным сном, который никак не мог закончится.
– Батя, – одними губами позвала она отца, надеясь, что сейчас он махнет рукой, прижмет ее к себе и никуда не отпустит.
Но он только покачал головой, хоть и видно было, что в углах глаз блестят слезы. Никто не пойдет наперекор Святым – не даром они поставлены следить за порядком, чтобы все было верно и ладно, чтобы не было никакого греха. Даже отец ради любимой дочери от безмерно любимой первой жены, давно почившей – ни слова поперек не скажет.
– Ласочка, – прокряхтел дед, и отец вскинулся почти в страхе.
– Да ты чего, батяня? Проклянут и нас.
– Да мне скоро в землю самому ложиться, – отозвался дед и, видимо, из чистого упрямства, шагнул к Мойре, обнял ее, погладил по голове. Мойра с трудом втянула в себя воздух, пытаясь втянуть и слезы, тоже. Дед был родной, близкий, от него пахло домом и чем-то родным. – Вот как лягу, может, примет меня земля, очистит и встану я Святым из нее, вот так-то. Тогда и порядок тут ишшо наведу, по своему, по-нашенски. Ты, Ласочка, не бойся. Благословляю я тебя в дорогу, и буду ждать. Пока не вернешься, умирать не стану. Возвращайся, штоб я хоть помереть смог.
– Деда. Что я наделала-то?
– Шшо наделала, то и наделала. И шшо теперя, обосраться и не жить? Давай уж, иди и живи, и вернись, а то зажился я, а теперь вот, тебя ждать обратно ишшо.
Мойра хотела умереть и плакать, а вовсе не идти куда-то за тридевять земель, но она кивнула деду и побыстрее выпустила его, а то, неровен час, принесло бы еще кого из Святых, хоть они и только по делу и выходили из дома старейшин.
– Прощайте, родимые, – нижняя губа девушки дрожала, и выговорила она с трудом, но поясной поклон отвесила. – И вы прощайте, земляки. Дяденька Ормо, тетенька Лантара, простите, если сможете.