Мертвые кости, живая душа - стр. 5
– Хорош сопли разводить, – негромко, так, словно слова сносил ветер, сказал кто-то над ее ухом. – Дел куча полная наложена, а ты – реветь. Вот дура-девка.
Мойра подскочила в ужасе, хлюпая носом и размазывая сопли пуще прежнего, но с первого взгляда никого не увидела.
– Кто здесь?!
– А кому еще тут быть? А, на свету не видно. В тень отойди, что ли.
– В какую тень?
– В лесочек.
– А ты кто?!
– Не узнала, что ли? Я, значит, из-за тебя в посмертие не войду, а ты меня даже не узнаешь?
– Альдо? – недоверчиво переспросила Мойра, но почти бегом затрусила к деревцам невдалеке, прижимая котомку, чтоб не хлопала. В тени смогла разглядеть – рядом с ней стояла белая смутная тень, в которой она легче легкого узнала молодого охотника.
– Чур тебя, – наконец, опомнилась она, а он только оскалился весело, как бывало, делал живым. – Святенький Томочка сказал, что ты злой дух, который меня обманывать пришел, а вовсе не настоящий Альдо! Все добрые души ждут в чистилище, пока плоть очистится, а не ходят среди живых.
– Это те, кто этой земли, – кивнул Альдо. – Я так думаю. Мать меня предупреждала, что у нас, наполовину чужеземцев, может быть все не так, как принято в этой стране. Только вот она надеялась, что умрет вперед нас обоих, меня и сестры, и мы сможем выяснить, что именно будет с ней, и заранее решить все для себя.
– Погоди, – Мойра на ощупь опустилась на сухой ствол старого поваленного дерева, очищенный от веток поколениями ходящих за дровишками детей, и во все глаза уставилась на Альдо. Вернее, на его призрак. И на всякий случай котомку перед собой выставила, словно та могла ее чем-то защитить. – Но как же так, что Святые про такое не знают?
– Или не хотят знать. Или не говорят. Мать рассказывала, что когда научилась местному языку, то пыталась говорить со Святым Лоуно, а потом и с Бово, и с остальными, о том, что ей не можно умирать, как местным, и хоронить с местными нельзя. Она потому и детей больше рожать забоялась, вдруг кто не выживет? А что делать, не понятно.
– И чем она такая другая?
– Все люди в ее родном краю посвящены Незримым. И святование, она верит, ничего не меняет, потому что метка Незримого дается до рождения. Как только она понесла мной, она говорила, она знала, что на меня посмотрел Незримый Охотник. А на сестру – Незримая Пряха. А похоронить того, кто посвящен Незримому, как хоронят тут – нельзя. Встанет и пойдет, да не как Святой, а совсем даже наоборот. Поэтому надо сжечь. Мать всегда говорила – что ее, если что, надо выкопать обратно и тело предать огню, как делают на ее родине.
– А что же она сама тебя не выкопала?
– Да отец ее запер, и сестру, тоже. С ума, говорит, сбрендили совсем от горя, кто же хоронит в огне?
– Так тогда нет чистого тела, чтобы воскреснуть в конце времен, на последний суд и последнюю битву. Если сжечь-то.
– Вот именно это он и сказал. А от меня и вовсе отмахивается, как от злого духа. Только ты не отмахнулась, так что тебе и доделывать то, что было начато.
– Это что еще?
– Выкопать меня опять и сжечь.
– Это ты сбрендил совсем. Меня уже изгнали из-за тебя!
– Так, значит, уже и бояться нечего. Самое худшее – уже случилось. Разве нет? Эй, выше нос, кусок мяса. Зато ты точно знаешь, что ни на что такое меня не обрекла, что там тебе Святой Томо пел.