Красное каление. Книга первая. Волчье время - стр. 2
Ольга, поставив керосинку на стол, взяла карабин и, передернув затвор, замерла напротив двери. Но сколько она больше не напрягала слух, в повисшей тишине не услышала больше ни звука, лишь начинала уныло подвывать где-то в кровле разбирающаяся в степи пурга.
…Конный разъезд красных партизан из шести всадников, высланный с утра в поиск из Великокняжеской, за недолгий декабрьский день не встретил в бескрайней степи ни одной живой души. Лишь изредка на большом удалении мелькали серыми тенями, как призраки, волчьи стаи, при первом же выстреле скоро растворявшиеся в затуманенных степных балках. В одном месте отогнали целую свору одичавших собак от порядком обглоданного конского скелета, а в забитой сухим кураем лощине, метрах в двадцати, жутко забелел вдруг голыми ребрами и человечий костяк, без черепа и рук. Чья несчастная жизнь люто и безвестно оборвалась здесь, был ли он убит, или рвали его свирепые волчьи пасти еще живого, беспомощно истекающего теплой кровью и испускающего дикий и безнадежный, полный ужаса, крик? Теперь уж об этом никогда и никто не узнает, но где-то старая мать, до самой своей смерти будет и будет ходить потихоньку, опираясь на палку, к сельской околице, с неугасаемой надеждой вглядываясь в степные дали и моля Господа Бога только лишь об одном: хоть в самую последнюю минуту жизни и хотя бы только краешком выцветших от тоски материнских глаз увидеть еще на этом свете своего безвестно пропавшего сына…
– Неделя, не больше,– негромко проговорил, задумчиво глядя на человечьи останки, Гаврилов, старший разъезда, – а наш он или не наш, кто его теперь поймет.
-Ишь, как разодрали-то… Одни мослы. И хоронить нечего, – угрюмо добавил подъехавший сзади Лопатин, немолодой красноармеец в короткой новой шинели и новенькой зимней буденовке и, соскочив с кобылы, принялся подтягивать ослабшую подпругу,– слушай, Степа, а ведь Невеста у меня, кажись того, хе-хе-хе, – жеребая!– и, тепло улыбаясь, ласково погладил ладонью взмокший выпуклый кобылий бок.
-Ага! Тока вот жеребцов коло твоей кобылки мы не видели! А шо, да от кого ж оно може буть, а, Лопата? От ветра, штоль? Не сам ты, часом постарался, а? В кустики али там, в балочку завел, да и…? – с усмешкой и хохотком, молодцевато подкручивая реденькие усы и подмигивая, лихо спрыгнул с грудастого своего жеребца Гришка Остапенко,– Невеста ж! Куда ж ее денешь-то, ха-ха-ха!! Невесту! Пролетарий – на коня-я-я!.. А Лопата на Невесту! Ха-ха-ха!..
Раздались смешки конников.
– Все дуракуешь, Гриша? Ну дуракуй, дуракуй, – обиделся было Лопатин и, достав из подсумка горсть овса, принялся любовно скармливать его Невесте, что-то ласковое приговаривая ей на ухо, – вот, кабы я с тобой, треплом, с пятнадцатого года по окопам не мыкался, дать бы те, дураку, в сопатку… За своим жеребчиком вон лучше смотри, он у тебя уже сутки передней правой засекает.
Подтянулись и остальные, попридержали лошадей, молча и угрюмо рассматривая остатки былого волчьего пиршества.
– Я вот шо думаю, старшой, – Овчаренко, пожилой боец из мобилизованных местных, приблизился вплотную к Гаврилову, – снегопад не утихает, а «калмык» нынче разбирается не на шутку! Будет пурга, до утра не перестанет. Тут недалече был раньше Михайловский кош, так его еще летом наша батарея спалила дотла, там теперя не укроешься! Какого черта нам зря рыскать по степу, надо вертаться, не ровен час заблукаем, та и пропадем почем зря… За ветром к полуночи добежим до места. Пока не замело еще промеж бугров.