Мы - развращённые - стр. 47
Его лисица берет себя в руки. Продолжает танец, и движения её становятся чуть более резкими. Она выбивается из общего ритма, выполняя каждое движение с форой в полсекунды. Как будто стремится выделиться.
Мгновение спустя его будто кипятком обдает: теперь она танцует для него. Играет. Дразнит его!
Не знал Доган, что это естественная реакция женщины – женщина дразнит, когда женщина нравится.
Дразнить! Злить! Провоцировать! Потому что ОНА видит, что желанна! Потому что уверена в этом, и никакие слова не способны скрыть истину, ведь голод в глубине мужских глаз ни с чем не спутать.
Доган призывает на помощь чувство злости, возмущения, но не находит в собственном теле этих эмоций. А вот любопытства – хоть отбавляй! Он ловит себя на мысли, что именно такой он себе её и представлял. Судье еще не доводилось видеть девушку в расслабленном состоянии – она боится его до зубного скрежета, и в его присутствии ведет себя соответственно. Правильно делает, но вот же она, на сцене, играет в игру, что ей не по зубам. Дразнит мужчину, от которого полностью зависима.
Музыка тенью следует за движениями красавиц, пока и вовсе не замолкает. Все девушки застывают в чинном поклоне.
В вырезе её платья отчетливо проглядывается ложбинка груди. Доган хмурится – что за пошлое тряпье она на себя нацепила. А потом вспоминает, что выбирала одежду не она.
Судья подзывает к себе охранника.
– Ту, что в первом ряду, третья слева – ко мне.
– Будет сделано, – отвечает ящерр. – Вместе с остальными девушками?
Он едва не спрашивает вслух, о каких девушках идет речь.
– Ах да, прием, – вспоминает Доган, подавляя вспышку раздряжения. – Нет, веди в закрытую часть дома. Хотя нет, постой.
Ему в голову приходит внезапная мысль, такая, за которую Доган в юностисам бы себя возненавидел. Но то было в юности.
– Не сразу ко мне. Пусть сначала увидит…
•••
Ночью пьяная от восторга Марлен возвращается в свои апартаменты, в которых уже успела немного обжиться. И застывает с приклеенной улыбкой на лице: у двери стоят Джин и Мира. Лисица, что еще недавно, распушив хвост, дразнила судью, прячется обратно в норку. Марлен понимает: что-то пошло не так. Она ощутила себя воздушным шаром, из которого резко выпустили весь воздух.
Девушка открыла дверь, и все трое – молча! – вошли в приглушенную ночным светом комнату.
– Тебя в Экталь вызывают.
Марлен прислонилась к стене – ноги не держат. Слова Миры вогнали в дрожь. И страшно, и непонятно, и непривычно. И в то же время одна мысль не дает покоя: значит, принял это решение после её танца На-Колоколах. Значит, видел, смотрел, и захотел увидеть.
А Джин устало выдохнула: означает ли это, что он отменил приказ о её казни?
– Ты не понимаешь, что тебя ждет, Марлен, – Мира будто прочитала её мысли. – Тебя не Рагарра к себе зовет, а в Экталь вызывают.
– Но… разве это не его дом? Экталь – ведь он там живет? Нет?
– Дом – его, но вполне возможно, что судью ты не увидишь.
– Но… но зачем мне тогда туда ехать?
Старшие гонщицы переглянулись. Джин выдохнула:
– Они нас так… проверяют. Они... – вход-выдох, – развращают нас там.
Джин было сложно говорить. Она испытывала к Догану чувства, которым не могла найти описание.
У нее болела душа: и за лисицу, и за себя. И даже за Догана, отвыкшего прислушиваться к другим. Впервые на её памяти, приказы Догана очень сильно напоминали самодурство, то самое, за которое ящерры так любили попрекать земных правителей прошлого.