Виринея, ты вернулась? - стр. 39
На крыльце стояли парень и девушка. Ему около тридцати – косая сажень в плечах, борода лопатой. Для довершения образа норвежского лесоруба не хватало только острого топора на плече. Впрочем, норвежцы в большинстве своем белокуры, а парень притягивал взгляд смоляными глазами и бронзово-смуглой кожей. Похож на одну из статуй Стоунхенджа: грубо вылепленный, монументальный, величественный. Огромные руки с толстыми пальцами. На его фоне спутница выглядела мотыльком на гранитном надгробии. Словно статуэтка севрской фарфоровой мануфактуры – смесь «королевского синего» глаз, «розового Помпадур» губ и «желтых нарциссов» волос. Словно по чудовищному недоразумению или жестокой шутке совершенное тело деформировал огромный живот, казавшийся ненастоящим. В руках девушка держала плетеную корзинку, в которой Вера разглядела две банки домашнего варенья и банку соленых огурцов.
– Здравствуйте, – пробасил парень, – я Петя, а это моя жена Настя, мы ваши соседи.
– Вот возьмите, пожалуйста, свое, домашнее. – Настя протянула ошалевшей Вере корзинку. Та не двинулась с места.
– Здравствуйте, – кивнула она, не приглашая войти. Они совсем не вовремя, к тому же она вовсе не собиралась обрастать дружественными связями. Она вообще в дружбу не верила.
В светелке скрипнула кровать – Оля проснулась. Надо было выпереть этих любителей дружбы по-американски как можно скорее и приготовить дочери новую порцию отвара, пока она снова не впала в панику.
– Возьмите, это от всего сердца, и добро пожаловать, – настойчиво пробасил Петр.
– Мама? – услышала Вера тихий голос дочери.
– Спасибо, я не ем сладкое. И соленое тоже, – объявила Вера соседям и захлопнула дверь перед их носом. Невежливо, но сейчас у нее нет другого выхода.
Вера быстро вернулась в гостиную и увидела дочь. Заспанную, с растрепанными рыжими волосами и мертвецки-бледным лицом, на котором яркой россыпью полыхали веснушки. Тонкие руки с синими, явственно проступившими венами обхватили трепетное горло: Оля задыхалась. Вера подхватила дочь под руку, подтащила к окну, откинула тяжелые шторы, с трудом открыла растрескавшуюся створку и усадила Олю на широкий подоконник.
– Дыши, глубоко дыши, я сейчас отвар приготовлю.
У Оли не было сил ответить – она просто кивнула и полулегла на подоконник. Утренняя прохлада пронзала. Оля покрылась гусиной кожей, но то, что она замерзнет, было даже к лучшему: немного отвлечется от страха перед замкнутым пространством. Вера метнулась в кухню, снова поставила на огонь эмалированную кружку с водой. Пока та закипала, вернулась в комнату. Самым главным сейчас было переключить Олино внимание.
– Оль, я дам тебе отвар – сразу станет легче. Полежишь, а потом поможешь мне привести дом в порядок? – Дочь молча кивнула.
– Ты голодна? – Оля замотала головой, но Вера уже успела обругать себя, что не заехала по дороге в супермаркет и не купила еды. О чем она только думала? Явиться сейчас в сельпо означало оповестить село о своем возвращении, а она к этому пока не готова. Вся надежда на тетю Маню: у нее наверняка найдутся яйца, молоко, домашний хлеб и немного картошки. А потом она придумает, что им делать.
Вода закипела. Вера бросила в кружку необходимые травы, заварила отвар и поставила на подоконник. Пока он остывал, Вера открыла кран на кухне и умылась холодной водой. В голове немного прояснилось. Она пригладила мокрыми руками пшеничные волосы. Посмотрела в старое зеркало, висящее над белой раковиной. По бокам оно уже почернело, напыление алюминия дало трещины. Зеркало отражало повзрослевшее лицо семнадцатилетней девочки. Да, можно сказать, что она почти и не изменилась, вот только глаза выдавали возраст: видели слишком многое, чего предпочли бы не видеть никогда. Вера вновь отогнала ненужные мысли. Дом постепенно заполнял свежий воздух. Помимо двери маленькую кухню от зала отгораживала еще и тонкая тканевая занавеска, щедро усыпанная цветами. Вера подошла и принюхалась: в отличие от постельного белья занавеска пропахла пылью. Одним движением Вера сорвала ее и бросила на пол – пойдет в стирку. Хотя лучше бы ей отправиться в мусорник, но вещами практичная Вера раскидываться не любила: мало ли как жизнь повернется.